Ведьмы, волшебницы и упыри, то же прихоти и капризные рассказы людей украинского часть 2

Как случится, что опир кого пидотне, тот уже будет ему вместо лошади — опир ездит им под окна в самых петухов досвитчаной, а после идет на кладбище, ложится в гроб и лежит до ночи, а там опять сказал встает и ездит. Как никого не пидотне, то умерший опир на живом ездит. И теперь кое-где можно видеть осиновый кол в гроб в головах, иногда даже свежий, только теперь уже НЕ откапывают упырей, а так просто бьют в гроб — в землю — попы, значит, не так наступили, чтобы послушать общины, как первое бывало. Здесь можно сказать и о вмерцив целом, ибо я огласиты скилька рассказов и о них. Как ходит вмерлець, то и ему забивали осиновый кол в грудь, а теперь забивают в гроб в головах. А то делают осиновые кресты на окнах — прибивают долгие осиновые поленья наохрест на каждом окне в том доме, куда вмерлець ходит, а двери на ночь намазывают дегтем и чесноком. Что еще делают — окажется из рассказов. В пир и вмерлець, что ходит, — Не все ли равно: то нечистая сила, а это что другой, да о вмерцив будет другое время, а здесь лишь о упырей. Вот один рассказ, как я слышал (1852 г.), только то языке не такой, как там говорят. "Не при вас это происходило, что у меня рассказать, не у родителях ваших, вот видите, моя голова уже сединой полискуеться, но и мне рассказывал седой дед, как я еще и погонщиком ни был — то, видимо, будет уже этом лет со сто ли.
регистрация ип в москве
Еще в Польше, перед Колиивщиной, где теперь Джулинки, село, поискать — было скилька домов и церквушка божья стояла — то и приходе была, и поп жил, и Бакаляр, а у него был подьячий Курбацкий Михась. Вот он и рассказывал, уже постарившись, что круг Джулинок, говорит, от Дьяковка (село), в лесу жил куренной — что леса стерег — старый-старый человек — еще первую унию запомнил, — и рассказывает было о казаках, о гетманщину, о Запорожье, как по писаному, а Колиивщину, Зализняка и резню с Харьков знал, как свой карман. Было приговаривают, что он чужосторонних и пришел в село уже с проседью в бороде, а никто не запомнил, когда именно пришел, при ком — все перемерли! Такой старый был, аж желтый волос имел, не может седой; а как где, по ударит тропака, то что земля стонет — в старину все крепкие люди бывали! &Mdash; и такой красный ходил, как петух. При себе государств девушку-сиротку, чтобы было кому дом подмести и т. д. и чтобы не слонялась в чужих людях, а больше — ни рода, ни плода. Вот, говорит, сидим мы с БАКАЛЯР и вспоминаем то этого, то, смеемся, школа разные штуки приставляет, чтобы как до первых петухов досидеть, а там и спать. На дворе ветер гудит, вплоть школа сдвигается. — Господин Нотариуса! Откройте, — слышать окно девичий голос. Мы сейчас догадались, что уже какая надо, в селе Псавтирю читать ли. Бросился я открывать — если девушка, деда воспитанница, а ночь месячная, хоть иголки собирай, и мороз-мороз! — Добрый, господин Нотариуса! — Дай бог здоровья, дочка! А тебя что принесло: или лодка, или весло? по вольно или невольно? — Дедушка мой умер, господин Нотариуса! Какая здесь свобода! &Mdash; от езжайте Псавтирю читать. — И на его зашла очередь! &Mdash; сказал дьяк. &Mdash; А я думал: на том свете уже забыли твоего дедушки! Но, вижу, нет. Когда ехать, то ехать! Но ты разве санками? Знаешь — я пеший. — И санками же! &Mdash; сказала девушка; и такая ему хорошая стоит, как изображенный! Ногами постукивает, что это от холода пришла, хука в руки, а глаза, как звезды, сияют; и черные, как терн, — и лицо горит! ... — Одевайся! &Mdash; говорит мне Бакаляр, — поедем. Пошкрибався я в затылок, что такой холод, и что же! Надо одеваться; в чем называемой в том испытаний! Поехали мы, и собака за нами побежал. Добрый псисько был! Рябой, лопоухий — было волка осилит. Приезжаем к тому куреня, а уже месяц среди неба доходил. — Идите вы, господин Нотариуса, и ты, Миша, что ли, к шалашу, пожалуйста, а я еще здесь есть дело. Входим в сени, и собака за нами, под ноги жмется; впустили мы и его за собой в сени. Девица — трах! И засунула двери на весь замок. Засмеялись мы с реентием, не вошла и руки погреть, и безразлично — пошли в дом. — Входим, — рассказывал, — в дом из сеней, лежит дед на скамье, наметкой покрытый, усатый, как сом, и седой-седой! — Вот! &Mdash; говорит реептий, — еще и не пожелтел! Жесткий Дидора! И после смерти не подается. &Mdash; Посмотрел я — правда: красный на тварь, вплоть синева, как каплун на морозе, как и живой был, только губы пожелтели и под глаза немного посинело. Читали мы ту Псавтирю напереминку — я, то он — таки долго читали, а собака походил, походил и лег под печкой и лежит. Так круг полночь я читаю, Нотариуса сидя спит под грубого на лежанке и сопит. Если бы вы знали — как-то грустно было, говорит, на скамье вмерлець лежит, вытянулся, в головах ему ночник мигать, на лежанке дьяк сопит, под печкой пес, еще и дом в лесу! ... По оптом и баба какая еще дремала и сопла. Только мой голос, говорит, раздавался, как в пустоте, звенит, вплоть раздается, а окно снаружи прямо в лицо мне месяц заглядывает — лоб выставил — и зодалекы, словно боится, и белый такой! Собрал и меня страх! Читаю — боюсь замолчать, но и читать боюсь, а голосом все подношу и в окно смотрю на месяц, на снег и снова в книгу — вплоть шею мне затекли, что стоял как вкопанный! Как Шарни листком, переворачивая, то мороз пойдет за спины, словно кто стоит сзади, как кто лапает. А тут Иисобака — гаррр! Этим меня закончили; в груди так холодно стало, как вода потекла, и в ушах лишь — фу! фу !, как задохнулся, и мурашки по коже ползают. Однако я читаю же. Но собака опять сказал зарычал, дальше опять сказал и встает из-под печки — затрещал рищем. Оглянулся я — идет собака ко мне, а посреди комнаты окно видмалювалось от месяца и моя тень протянулась от ночника, а ночник всхлипывает, вплоть читать нельзя. Потянулся Рябко, понюхал меня, хвостом помахал и лег глазами к скамье, положил морду на лапы и смотрит прямо в лицо деду, а он то усом моргнет, то глазом моргни. Я уже не выдержал больше — нашел псалом знакомый, наизусть утвердил, и видступаюсь от стола, читая. Назад-Гузь, назадгузь — до печки: вставайте, говорю, господин Нотариуса, читайте уж вы: у меня аж голоса не становится.

spacer